История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье

Именно таким людям он доверял. Будучи врагом добропорядочных людей, он мог окружать себя лишь негодяями. Дион упоминает евнуха по имени Семпроний Руф, испанца по происхождению, отравителя и шарлатана по профессии, сосланного за свои преступления Септимием Севером и возвышенного Каракаллой до главы государственных дел.

Феокрит, сын раба, покрытый позором и бесчестием в первые годы своей юности, был учителем танцев у детей Севера. Кажется, он не слишком преуспел даже в этом ремесле, ибо, выступив на сцене в Риме, был освистан и вынужден отправиться в Лугдунум развлекать провинцию. Этот же человек, из раба и танцора, по выбору Каракаллы стал военачальником и префектом претория. Он злоупотреблял своим положением со всей наглостью рабской души. Он был вором, он был жесток. Среди других знатных людей, которых он погубил, Дион называет Флавия Титиана, который, будучи префектом Египта, имел несчастье не угодить Феокриту. Тот в приступе ярости спрыгнул с трибуны с обнаженным мечом в руке.

«Вот, – холодно заметил Титиан, – прыжок танцора».

Эта насмешка вывела Феокрита из себя, и он приказал немедленно зарезать Титиана.

Эпагаф, вольноотпущенник цезарей, пользовался не меньшим влиянием и действовал не менее тиранично, чем Феокрит.

Пандион, некогда слуга цирковых возниц, удостоился управлять колесницей императора в войне против германских варваров. В связи с этим Каракалла не постеснялся назвать его другом и боевым товарищем в письме к сенату. Он признавал, что обязан ему жизнью, так как тот своей ловкостью вытащил его из крайней опасности. Он ставил его выше солдат, которым всегда отдавал предпочтение перед сенаторами.

Я уже говорил, что этот столь ненавистный князь предался еще и самому необузданному разврату. Он отдавался ему с таким излишеством, что, пораженный постыдными болезнями, сделал себя неспособным к тому, чего непрестанно желал, и заменил один вид распутства другим, еще более гнусным. Что удивительно, так это то, что при таком ужасном поведении и в то время, как он во многих случаях сам поощрял общественную распущенность, с другой стороны, он играл роль князя, ревностно заботящегося о чистоте нравов. Он карал смертью за прелюбодеяние. Он осудил четырех весталок, одну из которых, по имени Клавдия Лета, сам пытался обесчестить; она была заживо погребена вместе с двумя своими подругами – Аврелией Северой и Помпонией Руфиной. Четвертая, по имени Ланутия Кресцентия, избежала ужасной казни, предназначенной ей, бросившись сама с крыши на мостовую.

Это было не только рвение к нравам, но и показное религиозное усердие, с которым Каракалла совершал жестокости над, вероятно, невинными весталками: ибо он хотел слыть самым набожным из людей; и правда, его следует похвалить за то, что он запретил называть его именами божеств, которым поклонялся. Но эта мнимая набожность по отношению к своим богам сочеталась в нем со страстью к магии и уважением к магам, и именно этим Аполлоний Тианский заслужил его почитание. Этот князь также увлекался судебной астрологией; он приказывал составлять гороскопы первых граждан государства и судил по этому обманчивому методу, кто из них должен был, по его мнению, любить или ненавидеть его; так что то, что он воображал, читая в звездах, определяло милости и благодеяния, которые он оказывал одним, и суровости, которым подвергал других. В то же время он строго запрещал своим подданным любые суеверные практики; и при его правлении были осуждены люди за ношение на шее амулетов против лихорадки.

Его поведение и речь во всем противоречили друг другу. Он выдавал себя за человека воздержанного, которому достаточно самых простых вещей, а сам любил вино и хорошую еду. Провинции и частные лица были обязаны поставлять к его столу все самое изысканное, что производят земля и море: и все же он не умел этим пользоваться достойно. Он ел то, что ему присылали, не с сенаторами и знатными республики, а с вольноотпущенниками.

Он беспрестанно восхвалял великодушие древнего Фабриция, который предупредил Пирра о предательстве его врача, и сам хвалился тем, что посеял вражду и войну между прежде дружественными вандалами и маркоманами, а также тем, что сумел – несомненно, коварством – завладеть личностью Гаиомара, короля квадов, над которым он устроил судебный процесс и приговорил к смерти вместе с несколькими его офицерами.

Он убил своего брата; и в то время, когда воевал с парфянами, у которых тогда было два короля-брата, не слишком ладивших между собой, он писал сенату, что их империя подвергается великим бедствиям из-за раздоров между братьями, которые ею управляли.

Во главе армий он старался жить, как солдат, разделять с войсками их упражнения и тяготы, довольствоваться самой простой пищей, отказываться от бани, совершать длительные переходы пешком; но во всем этом было много хвастовства. Он тщательно оберегал себя от жары и холода; носил тонкую и легкую тунику, которая выглядела как панцирь, но не имела его неудобств.

Все в нем было лживо: даже его монета была обманчивой и фальшивой. Он давал нам, говорит Дион, посеребренный свинец вместо серебра и позолоченную медь вместо золота, приберегая самое чистое серебро для варваров, у которых покупал мир.

Был один пункт, в котором он не скрывался. Он никогда не таил своей ненависти к сенату и к римскому народу, проявляя в этом еще большую безумность, чем Калигула, который, зная, что заслуживает ненависти сенаторов, по крайней мере старался завоевать расположение толпы. Каракалла же нападал на оба эти сословия, то есть на всю нацию, с жестокими и надменными invectiva, которые публиковал либо в виде эдиктов, либо как речи: всю свою уверенность он возлагал на военных, от руки которых и погиб.

Из всех этих черт следует, что характер Каракаллы представлял собой смесь пороков, которые он проявлял, потому что считал их добродетелями, и видимости добродетелей, которые он напускал на себя, но сквозь которые легко проглядывал порок.

От стольких зол не было лекарства: все недостатки этого князя были неизлечимы, потому что он советовался только с самим собой. Он один претендовал на то, чтобы все знать, все мочь: он даже завидовал тем, в ком замечал какое-то превосходство ума; и вместо того, чтобы советоваться с ними, раздражался на них и стремился их погубить.

И все же именно этот император даровал всем жителям империи право римского гражданства. Политика Рима в этом вопросе сильно менялась. Ромул, его основатель, был очень щедр на право гражданства и давал его почти всем малым народам, которых побеждал. Причина такого поведения весьма проста: он укреплял зарождающееся государство, превращая в граждан своего города всех, кто сначала был его врагом.

Когда республика стала могущественной, и, следовательно, звание римского гражданина начало давать превосходство, почетные и полезные отличия и привилегии, римляне стали очень ревниво относиться к нему и предоставляли его лишь по заслугам. Народы Италии так и не смогли получить его добровольно, и им пришлось вырвать его в кровавой войне, которая поставила Рим на грань гибели.

Первые императоры, Август и Тиберий, придерживались той же сдержанности и следовали максиме поддерживать достоинство римского имени, избегая умножать число тех, кто его носил.

Чрезмерная снисходительность Клавдия начала ослаблять узы этой строгой политики. При этом слабоумном князе деньги решали все. Мессалина и вольноотпущенники продавали право гражданства, как и все прочее, любому, кто готов был его купить. Трансальпийские галлы даже получили, благодаря снисходительности Клавдия, доступ в сенат и к высшим должностям империи. Эта дверь, однажды открытая, уже не закрылась: уступки умножались до бесконечности, особенно после того, как Рим оказался под властью князей, которые не только не принадлежали к его древней знати, но даже не были италийского происхождения. Императоры [5] испанского, галльского, африканского происхождения или крови плохо смотрелись бы, если бы стали строги в отношении распространения права, которым